Для начала стоит признать простую, но часто игнорируемую реальность: постхолодновоенный мировой порядок завершился, и Европе придется с этим смириться.  Формальные правила нового баланса сил и интересов еще не оформлены, как это произошло в начале 1990-х годов при американской однополярности и доминировании западных институтов, но направление движения уже очевидно. Характерным сигналом этого сдвига стало заявление советника Белого дома Стивена Миллера, который назвал разговоры о «международных приличиях» бессмысленными и заявил, что реальный мир «управляется силой, принуждением и властью» — теми самыми «железными законами», которые всегда определяли ход истории. 

Сам президент США недавно отметил, что ему «не нужно международное право», что неудивительно после его решения вывести страну из свыше 60 международных организаций, соглашений и конвенций, «противоречащих американским интересам», включая 31 структуру, связанную с ООН.

Европа, на чьей территории снова идёт война и где всё реальнее звучат угрозы по флангам НАТО, должна всерьез задуматься о своём месте в новом мировом порядке. На протяжении десятилетий её безопасность строилась на двух предположениях: что США будут и дальше готовы и способны гарантировать оборону континента, и что международное право будет сдерживать поведение великих держав. Сегодня оба этих основания разрушаются одновременно, тогда как европейские страны, всё более разобщенные, оказываются неготовыми к последствиям.

С теоретической точки зрения происходящее означает конец того, что западные исследователи называли «либеральным международным порядком», основанным на фукуямовской иллюзии «конца истории», согласно которой либеральная демократия якобы победила в главном идеологическом соревновании.

Эта эпоха началась в 1947 году с речи президента Гарри Трумэна, в которой США взяли на себя обязательство защищать Европу от расширения советского влияния. Сформировавшаяся система опиралась на порядок, где сила и легитимность в целом совпадали под американским лидерством. Военное и экономическое превосходство США воспринималось как допустимое именно потому, что оно было встроено в систему многосторонних институтов, которыми Вашингтон руководил. НАТО обеспечивало безопасность, бреттон-вудские структуры управляли мировой экономикой, а система ООН придавала политическую легитимность. Вместе эти институты закрепляли американскую мощь в формальных правилах и увязывали интересы США с поддержанием «порядка, основанного на правилах».

На протяжении последних 80 лет именно эти общие ценности и принципы связывали США с европейскими союзниками. Сегодня мы видим, что эта связка начинает разрушаться. Как следует из новой Стратегии национальной безопасности США, Вашингтон больше не считает сохранение этого общего проекта своим главным стратегическим приоритетом. В документе прямо говорится, что «времена, когда Соединенные Штаты, словно Атлант, поддерживали весь мировой порядок, закончились», что фактически означает отказ от роли главного гаранта международной системы. Это также отражает давнее недовольство в Вашингтоне тем, что европейские страны пользовались американскими гарантиями безопасности без сопоставимого вклада, одновременно получая экономические выгоды за счёт торговых профицитов и регуляторного давления на американские компании.

С точки зрения школы политического реализма этот исход вполне предсказуем. Представители реалистской школы давно утверждают, что международный порядок держится не на общих ценностях, а на устойчивом балансе сил и способности его обеспечивать.

Когда доминирующая держава — в данном случае США — перестаёт считать самоограничение отвечающим своим интересам, институты уже не могут компенсировать этот отход. На их месте возникает торг за сферы влияния, доступ к ресурсам и стратегические позиции.

Эпоха холодной войны уже создала прецедент подобного устройства мира, но сегодняшняя конкуренция разворачивается без согласованных правил. Именно этот вакуум правил делает ситуацию опасной: в среде, где доминируют непредсказуемость и персонализированное лидерство, возрастает риск просчетов и ослабевает сдерживание.

Реакция Европы на этот сдвиг оказалась удивительно сдержанной. Когда США применили военную силу в Венесуэле, большинство европейских лидеров предпочли вообще не высказываться. Даже выступая в защиту права Гренландии на самоопределение, многие страны демонстративно избегали упоминания Вашингтона — несмотря на очевидный факт, что Гренландия является частью Дании, члена ЕС и НАТО.

Ситуация вокруг Гренландии особенно показательна. США уже обладают там значительным военным присутствием на основе давних соглашений и через базу Pituffik Space Base, объект Космических сил США, действующий с 1943 года. В рамках американо-датского оборонного соглашения 1951 года на базе размещены системы раннего предупреждения о ракетных пусках, спутниковая инфраструктура, аэродром и самый северный глубоководный порт в мире.

С чисто операционной точки зрения Вашингтон и так располагает широким доступом. Поэтому утверждение, что для безопасности США необходим полный территориальный контроль над островом, выглядит неубедительно и объясняется прежде всего растущим стратегическим значением Арктики — в том числе из-за активности России и Китая и траекторий полёта ракет, проходящих через этот регион.

Когда один союзник по НАТО отказывается исключать применение силы против другого союзника, основной принцип коллективной обороны (статья 5) начинает разрушаться изнутри. . В этом контексте предупреждение премьер-министра Дании Метте Фредериксен о том, что нападение на Гренландию «положит конец НАТО», выглядит вполне обоснованной оценкой хрупкости альянса.

При этом Европа остаётся в ловушке стратегического парадокса. Её лучший вариант — как можно быстрее добиться окончания войны в Украине, чтобы снизить зависимость от Вашингтона. Однако для этого по-прежнему требуется давление США на Москву. Это и объясняет осторожное сотрудничество Европы — от дипломатической сдержанности до действий по обеспечению санкционного режима на море — даже на фоне того, что политика США подрывает тот самый порядок, который Европа официально поддерживает. Это неудобный компромисс, но европейские столицы пока не готовы говорить о нём открыто.
При этом у Европы есть рычаги, о которых она предпочитает не говорить. Именно европейские базы обеспечивают американские операции на Ближнем Востоке, в Арктике и за их пределами. Доступ США к портам, аэродромам, заправке, воздушному пространству и медицинской инфраструктуре зависит от решений европейских правительств. Теоретически Европа могла бы даже поставить вопрос о закрытии отдельных военных объектов. Если Вашингтон продолжит относиться к союзам как к сделкам, европейским столицам со временем придётся отвечать. Пока, однако, такой шаг выглядит малореалистичным.

При этом европейская политика всё же начинает подстраиваться под новую реальность, хотя и неравномерно. Восточные страны ЕС, для которых российская угроза остаётся непосредственной, по-прежнему делают ставку на американские гарантии безопасности, несмотря на растущие сомнения в надёжности Вашингтона. Западные и южные государства, испытывающие экономическое давление и последствия затянувшегося конфликта, чаще склоняются к осторожной линии и снижению напряжённости. Одновременно ограниченный круг европейских держав — прежде всего Франция, с осторожной поддержке от Германии — вновь поднимает вопрос стратегической автономии как формы защиты от американской непредсказуемости. 

Последние решения по усилению обороны Гренландии, включая обязательства Франции, Германии и Норвегии направить силы в многонациональное соединение под руководством Дании, отражают эту новую логику. Они показывают, что в Европе начали понимать: её территория больше не защищена от давления даже внутри самого альянса. Однако эти шаги остаются ограниченными и реактивными. Европа пока не формирует общую стратегию, а лишь приспосабливается к системе, в которой прежние предположения больше не работают.

Возникает вопрос, существует ли вообще выход из этой ситуации? Даже в Вашингтоне заметны признаки сомнений. По сообщениям несколько советников, близких к Дональду Трампу, предупреждали, что военное давление на Гренландию было бы стратегически рискованным и политически взрывоопасным для союзной системы, от которой США всё ещё в определенной степени зависят. Это означает, что принуждение — не единственный вариант.

Одним из возможных решений мог бы стать пересмотр американо-датских оборонных договоренностей, действующих с 1951 года. Такой пересмотр мог бы закрепить более чёткие гарантии безопасности для Гренландии в обмен на жесткие ограничения на китайские инвестиции и доступ к инфраструктуре острова. Хотя подобный вариант уже обсуждается, пока неясно, готовы ли обе стороны пойти на его реализацию. Для Вашингтона это означало бы защиту ключевых арктических интересов без разрушения НАТО изнутри. Для Копенгагена — переход от политических договоренностей к юридически закрепленным гарантиям, закрывающим уязвимые места, которые сегодня делают Гренландию объектом давления.

Даже этот возможный «выход» лишь подчёркивает более широкую проблему для Европы: правила больше не зафиксированы, а гарантии больше не работают автоматически. Теперь их приходится постоянно пересматривать под давлением. Та же логика проявляется и за пределами Арктики. Трамп пригрозил ввести 200-процентные пошлины на французские вина и шампанское, чтобы заставить президента Франции Эмманюэля Макрона присоединиться к его инициативе «Совет мира» — американскому дипломатическому формату, призванному заниматься урегулированием глобальных конфликтов, начиная с Газы. Макрон эту инициативу решительно отверг.

Европейские лидеры в этот раз отреагировали редким единством. Макрон публично заявил, что Европа «не поддастся на давление», а правительство Гренландии поблагодарило страны ЕС за поддержку автономии острова перед лицом давления со стороны Вашингтона.

Если Вашингтон решится на захват Гренландии, последствия для Европы будут структурными. Трансатлантическое экономическое противостояние станет практически неизбежным, поскольку ЕС будет вынужден реагировать на прямое нарушение суверенитета внутри НАТО. Этот удар придётся на политически уязвимую Европу — на фоне приближающихся выборов во Франции, Германии и Испании, где евроскептические силы будут готовы воспользоваться кризисом.

Политическое доверие к НАТО рухнет. ЕС будет вынужден выстраивать собственные гарантии безопасности, одновременно неся финансовые издержки конфронтации с крупнейшим партнёром. За этим последует и энергетическое измерение. По мере распада трансатлантического экономического соглашения зависимость от американского СПГ станет политически и экономически все менее устойчивой, что вновь откроет дискуссии о российском газе и поставит под вопрос реалистичность европейского плана полностью отказаться от него к 2027 году.

Недавние события в Давосе подтверждают мой основной тезис. В частности, выступление премьер-министра Канады Марка Карни о глобальной системе управления, вероятно, войдёт в историю как один из первых случаев, когда западный лидер публично признал крах постхолодновоенной модели — и то, что этот разрыв был вызван самими Соединенными Штатами.
Карни заявил, что порядок, возглавляемый США, «не вернётся» и что мир живёт в эпоху соперничества великих держав, где порядок, основанный на правилах, ослабевает, а сильные действуют по своей воле, тогда как слабые вынуждены с этим мириться. Давос, который прежде служил площадкой для стабилизирующих нарративов, на этот раз подтвердил: даже западные лидеры признают политическое истощение прежнего порядка.

Именно поэтому нынешний момент больше не укладывается в рамки «второй холодной войны». То, что формируется сегодня, скорее похоже на «эпоху Безумного короля» — систему, расшатанную непредсказуемостью гегемона, а не утратой им силы. Соединённые Штаты по-прежнему обладают подавляющими возможностями, что было продемонстрировано и в Венесуэле, и в их арктической политике, но их внешняя линия всё чаще определяется импульсами, а не доктриной. Сдерживание ослабевает, когда исчезает предсказуемость поведения. В такой среде и противники, и союзники ориентируются уже не на мощь США, а на их нестабильность.

Предложенный Трампом «Совет мира» органично вписывается в эту новую реальность. Это не дополнение к системе ООН, а ее конкурент — структура с членством, взносами и правом вето, призванная передать управление конфликтами под контроль США, а не международного права. В многопорядковым миром Вашингтон уже не стремится возглавлять существующую систему — он выстраивает рядом с ней собственную.

Для Европы теперь стоит не вопрос сохранения прежнего порядка, а вопрос того, как существовать в системе, где исходы определяются силой, а не правилами.