С декабря прошлого года Иран находится в состоянии не циклического, а системного кризиса, где экономический шок, социальная мобилизация и конкуренция среди элит формируют  единый контур нестабильности. Внешние ограничения, прежде всего санкционное давление и технологическая изоляция, не объясняют кризис полностью, но усиливают его за счёт сжатия фискального пространства и деградации инвестклимата. Внутренний фактор имеет решающе влияние на ситуацию в стране : управленческая модель, основанная на параллельных центрах силы, с участием военных и представителей высшего духовенства,  демонстрирует снижение способности поддерживать базовый социальный контракт. Ключевые симптомы протестных настроений в обществе связаны не только с обвалом национальной валюты или ухудшением уровня жизни населения. Такие негативные тенденции как экологическая катастрофа, засуха, в добавок с нынешними политическими репрессиями привели к утрате доверия к институтам, превратив экономические провалы в политические.

Экономическая динамика подтверждает структурный характер напряжения. По открытым источникам, годовая инфляция в Иране продолжила расти и достигла 48,6% в октябре 2025 года, по сравнению с 45,3% в предыдущем месяце. Это самое высокое значение с мая 2023 года.

Важно, что в иранском кейсе высокая инфляция является не просто макроэкономическим индикатором, а политическим триггером: девальвация и рост цен непосредственно превращаются в социальную мобилизацию, потому что бьют по городскому среднему классу и по провинциальным домохозяйствам одновременно.

Протестная волна, начавшаяся 28 декабря 2025 года на фоне экономического обвала и девальвации, стала крупнейшим вызовом режиму за десятилетия по масштабам и по интенсивности применения силы. Международные правозащитные и медийные источники фиксируют массовые аресты, применение боевого оружия и тяжёлые нарушения прав задержанных; оценки числа погибших в публичном поле расходятся, но даже ресурсы, связанные с консервативными кругами указывают на тысячи жертв и десятки тысяч задержанных, что делает эту волну качественно иной по масштабам в сравнении большинством протестных циклов последних лет. Ключевой особенностью протестного движения в Иране остаётся его децентрализованность: в рядах оппозиции отсутствуют единые цели, стратегия и четкое видение будущего страны.

С другой стороны, отсутствие лидера и единого штаба оппозиции осложнило для властей подавление протестов. Иранские власти бросили полицию и военизированные формирования "Басидж", действуя, таким образом по логике тотальной секьюритизации, что, в свою очередь, повысило  издержки для режима, усилив вероятность ошибок.

Силовой контур режима, прежде всего КСИР и связанные с ним структуры, остаются критическим стабилизатором системы. Аналитические обзоры указывают на расширение вовлечения КСИР и мобилизационных подразделений в подавление протестов и на то, что режиму приходится перераспределять ресурсы безопасности по большой территории страны, включая чувствительные направления на северо-западе.

Это важный маркер: чем больше режим опирается на силовой аппарат как на универсальный инструмент управления, тем больше он превращает политическую проблему в проблему лояльности и управляемости силового ядра. 

Внутриполитическая архитектура Ирана добавляет скрытую интригу, которая редко проговаривается публично, но постоянно присутствует в расчётах элит. Формально система выглядит монолитной, однако она состоит из конкурирующих блоков: религиозно политического центра вокруг верховного лидера и ключевых надзорных институтов, силового экономического комплекса КСИР, бюрократического аппарата правительства и прагматических технократических групп, ориентированных на смягчение кризиса. В текущей фазе президентская администрация вынуждена одновременно объяснять населению экономическую деградацию санкциями и удерживать управляемость внутри системы, не вступая в прямое столкновение с силовым центром. Публичные заявления и международный фон показывают, что верхний уровень власти стремится представить протесты как внешне инспирированный кризис, что облегчает мобилизацию силового аппарата, но закрывает пространство для содержательных уступок. В качестве отдельной темы остаётся вопрос преемственности и внутрисистемной конфигурации на случай резкого изменения статуса верховного лидера: даже обсуждение этой темы в экспертной среде повышает нервозность элит и усиливает тенденцию к превентивной жёсткости. 

На этой базе просматриваются четыре сценария, которые целесообразно формулировать как базовый, оптимистичный, пессимистичный и внешний шок. Базовый сценарий рассчитан на 6–18 месяцев. Это подавление открытой уличной мобилизации через сочетание точечных репрессий, контроля связи и селективных экономических послаблений, при сохранении хронической нестабильности низкой интенсивности. В пользу этого говорит оценка ряда мониторинговых структур, что массовая фаза протестов может быть временно подавлена именно через экстремальную секьюритизацию, но причины остаются нерешёнными.

Оптимистичный сценарий предполагает ограниченную деэскалацию через управляемые экономические меры, частичную нормализацию информационной среды и появление внутриэлитного консенсуса о необходимости снизить уровень насилия, чтобы не расширять разрыв между обществом и государством; этот сценарий возможен, но требует редкого для текущего политического поля Ирана совпадения интересов силового ядра и технократов.

Пессимистичный сценарий, это повторная вспышка протестов на фоне очередного валютного шока с более высокой степенью насилия, локальными очагами вооружённого сопротивления или этнопериферийной турбулентности, что вынудит режим распылять силы, повышая риск управленческих провалов в провинциях. Сценарий внешнего шока это резкое усиление санкционного и военного давления либо региональная эскалация, которая может одновременно ухудшить экономику и подтолкнуть режим к экспорту напряжённости через прокси инструменты, делая кризис не только внутренним, но и региональным. 

Для Азербайджана наиболее прямой и чувствительный риск лежит в миграционно гуманитарной плоскости. При ухудшении безопасности и экономических условий в Иране вероятны перемещение населения к северу, и здесь фактор этнических азербайджанцев в Иране превращает миграцию в политически и социально заряженную тему. Массовый приток даже при отсутствии намерений постоянной интеграции создаёт нагрузку на социальные услуги, здравоохранение, образование, рынок аренды жилья и низкоквалифицированный сегмент рынка труда, повышая социальную напряжённость и риски криминализации части потока. При этом, пространство для произвольного отказа ограничено юридически: Азербайджан является стороной Конвенции 1951 года и Протокола 1967 года, а национальные процедуры предоставления убежища и принцип недопустимости принудительного возвращения закреплены и в официальных разъяснениях миграционных органов, и в профильном законодательстве. Практическая интрига здесь в том, что даже при политическом желании максимально ограничить вход, государству всё равно придётся разворачивать инфраструктуру первичного приёма, фильтрации, регистрации и размещения, иначе миграционный фактор быстро перейдёт из управляемого риска в источник внутренней нестабильности.

Второй блок рисков связан с безопасностью границы и серыми потоками. В условиях иранской турбулентности возрастает вероятность контрабанды, нелегальных финансовых операций, роста трансграничной преступности и попыток использования миграционных маршрутов как прикрытия для перемещения людей, связанных с радикальными сетями или криминальными группами. Одновременно для Ирана в кризисе характерно усиление привычки действовать асимметрично и гибридно, включая информационные кампании и работу через неформальные сети влияния, что требует от Баку усиления контрразведывательной и пограничной компоненты, а также координации с партнёрами по обмену данными.

 

Третий риск это геоэкономика и логистика. Дестабилизация в Иране и возможное усиление санкций могут осложнить торговые расчёты, транзит и работу компаний, завязанных на южном направлении, а также породить вторичные санкционные риски для финансовых посредников. Четвёртый риск геополитический: при росте напряжённости вокруг Ирана усиливается конкуренция внешних игроков и давление на государства региона с целью занять более определённую позицию, что сужает пространство традиционного балансирования и увеличивает цену дипломатических ошибок.

 

Ключевой вывод заключается в следующем, в том, что Иран одновременно демонстрирует авторитарную устойчивость и скрытую системную хрупкость: силовое ядро способно подавлять протест, но каждый новый цикл подавления повышает риски управления и углубляет отчуждение общества, делая следующий кризис потенциально более резким. Для Азербайджана разумной линией является переход от реактивного наблюдения к превентивному планированию, прежде всего по миграционному сценарию и по пограничной безопасности, потому что именно эти направления быстрее всего конвертируются во внутренние социальные и политические эффекты.