Современная международная система вступила в фазу глубокой трансформации, в которой размываются прежние границы между миром и войной, а устойчивость глобального порядка больше не воспринимается как данность. Государства и союзы сталкиваются не только с ростом военных рисков, но и с кризисом стратегического мышления, когда экономическая мощь, технологическое развитие и политическое влияние все чаще оказываются несинхронизированными. В этих условиях ключевым фактором безопасности становится не наличие ресурсов, а способность к их быстрой мобилизации и согласованному применению.

Ослабление универсальных правил и институтов, рост региональных конфликтов и конкуренция между центрами силы формируют новую логику международных отношений, основанную на сдерживании, демонстрации решимости и перераспределении ответственности между союзниками. Традиционные гарантии безопасности утрачивают безусловный характер, что вынуждает государства переосмысливать степень собственной автономии и пределы внешней поддержки.

Особую роль в этой трансформации играют регионы, где внутренние кризисы переплетаются с внешними амбициями, превращая локальные конфликты в факторы глобальной нестабильности. Энергетика, военные технологии и идеологические проекты вновь становятся инструментами давления, а не только экономического взаимодействия. Это усиливает риск эскалации даже при отсутствии рационального интереса к крупномасштабной войне. В итоге мировая политика все отчетливее движется к модели, в которой безопасность определяется не намерениями, а возможностями и восприятием силы. Способность адаптироваться к этой реальности, отказаться от устаревших предположений и выстроить устойчивые механизмы сдерживания становится ключевым условием предотвращения системных кризисов в ближайшей перспективе.

STEM представляет эксклюзивное интервью с Ведущим экспертом Атлантического Совета Ариэлем Коэном.

-В последние годы Европа возвращается к концепции жёсткой обороны и готовности к высокоинтенсивному конфликту. Как вы оцениваете этот стратегический сдвиг с точки зрения США? Насколько Европа реально готова к возможному кризису с Россией?

-Если говорить откровенно, Европа по-прежнему исходит из предположения, что у нее есть много времени для наращивания оборонного потенциала. Да, определенные шаги предпринимаются, в основом из области модернизации вооружений, но они носят фрагментарный и зачастую запаздывающий характер. Германия и Польша на переднем крае такого развития. Проблема в том, что Европа — это не единое государство, а сложное объединение национальных государств, где каждый участник, по сути, тянет одеяло на себя. В результате любые стратегические решения проходят долгий и болезненный путь согласований, компромиссов и внутренних торгов.

Дополнительную сложность создает баланс сил внутри самого Европейского союза. Ключевыми игроками остаются Франция и Германия, и их видение обороны, промышленной политики и стратегической автономии далеко не всегда совпадает. Отдельный вопрос — Великобритания. Она вышла из ЕС, но остается важнейшим участником НАТО. Это усиливает военный потенциал Альянса, но одновременно усложняет европейскую оборонную интеграцию вне рамок НАТО.

Существенны и региональные различия в восприятии угроз. Страны восточного фланга — Польша, Чехия, Румыния, страны Балтии — гораздо острее воспринимают российские намерения, чем государства южного пояса: Греция, Испания, Португалия, Италия и другие. У этих стран разные исторические травмы, разные экономические приоритеты и разные внешнеполитические страхи.

Кроме того, в Европе существует конфликт интересов, связанный с военной промышленностью. Каждая страна стремится сохранить собственные производственные цепочки: свою танковую промышленность, свой самолет, свою артиллерию. В результате мы видим парадоксальную картину: во Франции — несколько моделей современных боевых самолетов, в Швеции — собственный самолет, есть Eurofighter Typhoon, есть проекты TEMPEST и FCAS/SCAF пятого и шестого поколений, и так далее. Вместо того чтобы повысить экономическую эффективность, унифицировать вооружения и сосредоточиться на одной-двух моделях танков и самолетов, каждая коалиция стран настаивает на полном цикле собственного производства.

С одной стороны, это нерационально и дорого. С другой — это объяснимо: ни одна страна не хочет оказаться в ситуации, когда в критический момент кто-то извне может наложить вето или создать «бутылочное горлышко» в поставках. В итоге процесс идет медленно и обходится крайне дорого. Дополнительный фактор — общественное мнение. В большинстве европейских стран крайне низка готовность населения воевать и, тем более, умирать за свою страну. Исключения — Финляндия, Польша и, пожалуй, еще несколько государств.

Еще одна стратегическая ошибка Европы заключается в том, что она до сих пор не проговаривает четко необходимость интеграции Украины в архитектуру европейской безопасности — пусть не сразу, но после перемирия или мирного соглашения. Украина — это не периферия, а ключевой элемент безопасности Европы, нравится это кому-то или нет.

-Многие европейские страны увеличивают военные бюджеты и укрепляют инфраструктуру. Это, по сути, ответ на изменения российской политики или сигнал для внутреннего общества?

-Это и то, и другое. Прежде всего, это реакция на российское поведение в Украине. Но есть и второй, не менее важный фактор: постепенный отказ США от той доминирующей роли, которую они играли в Европе после Второй мировой войны. Америка все более явно говорит: Европа должна взять ответственность за собственную безопасность на себя.

Таким образом, мы видим сочетание трех причин: российский фактор, американский стратегический сдвиг и внутренняя необходимость построения самостоятельной системы обороны.

Важно понимать и экономический контекст. Совокупный валовой продукт Европы составляет около 24 триллионов долларов, тогда как ВВП России — в лучшем случае 2,5 триллиона. Потенциал Европы колоссальный. Проблема не в деньгах, а в политической воле, способности к мобилизации и технологическому рывку.

-Как вы оцениваете вероятность прямого военного конфликта между Россией и НАТО в ближайшие 5–10 лет? Какие сценарии кажутся вам наиболее вероятными?

-Вероятность, к сожалению, растет. Россия фактически отказалась от курса на интеграцию в Европу. Напомню: у России был огромный европейский рынок газа, от которого она добровольно отказалась. Да, пока еще продается сжиженный газ, но и от него, по заявлениям, Евросоюз готов отказаться.

По сути, по воле одного человека и узкого круга элит Россия разорвала 300-летний исторический курс, начатый еще Петром Первым, на взаимодействие с Европой. Российские элиты всегда были частью европейской цивилизации — культурно, экономически, ментально. Сейчас от этого отказываются, но остается открытым вопрос: каким образом Россия собирается стать частью азиатской цивилизации? Последний подобный опыт был во времена Золотой Орды более 700 лет назад. Не думаю, что такая попытка увенчается успехом.

Если говорить о сценариях, то их несколько. Первый — дальнейшая эскалация и рост напряженности. Второй — периодические попытки разрядки: визиты, переговоры, тактические уступки. Третий — локальные инциденты, например, на польской границе или в Балтийском регионе, которые, однако, при наличии здравого смысла у сторон не перерастут в полномасштабный конфликт.

-США смещают стратегический фокус на Индо-Тихоокеанский регион. Насколько это снижает европейскую безопасность и повышает зависимость Европы от собственных возможностей сдерживания?

-Соединенные Штаты сегодня ориентированы на укрепление своего положения в Западном полушарии и в Тихоокеанском регионе. Если крупная война все же случится, это будет чрезвычайно разрушительный конфликт. Я не исключаю применение ядерного оружья, и новых видов вооружений, например, электромагнитные удары, но искренне надеюсь и даже молюсь, что до этого не дойдет.

Европа, тем не менее, способна мобилизоваться и сдержать Россию, если Москва будет понимать, что перед ней — консолидированная Европа с ядерным потенциалом и мощными конвенциональными армиями, прежде всего Польши, Германии и Франции, и с ядерным потенциалом Франции и Великобритании, а в будущем, возможно, и Германии и Польши.

Россия уже заплатила колоссальную цену за войну: по разным оценкам, до миллиона убитых и раненых, из них 150–200 тысяч погибших. Зачем России еще и война с Европой? Рационального ответа нет. Никто не собирается уничтожать Россию — это миф, используемый для поддержания режима. Украина тоже не собиралась нападать на Россию. Напротив, в Москве были уверены, что возьмут Киев за три дня и всю Украину за три недели. Реальность оказалась иной. Рациональный выход — мирные соглашения и поиск форм примирения.

-Иран остаётся важным игроком на Ближнем Востоке и в энергетической сфере. Как вы оцениваете текущие угрозы от Ирана для региональной и глобальной безопасности?

- Иран находится в состоянии системного кризиса, возможно, терминального. Даже если протесты будут временно подавлены — а я не уверен, что это вообще возможно, — режим аятолл исчерпал себя. По классическому ленинскому определению, «верхи не могут, а низы не хотят». Народ не принимает продолжение нынешнего курса, а элиты не способны отвечать на экономические, военные и дипломатические вызовы, которые сами же и создали.

Изоляция, отсутствие инвестиций, агрессивная мировая и региональная политика — угрозы уничтожения Израиля, ненависть к США, поддержка «Хизбаллы», Хамаса, хуситов, шиитских группировок в Ираке, антагонизм по отношению к Азербайджану — завели Иран в тупик. В итоге Израиль и США начали наносить удары по иранской ядерной инфраструктуре.

Что будет дальше? Я не считаю себя специалистом по Ирану и не хочу заниматься гаданием. Без организованной силы, четкой программы будущего и сильных лидеров у протестного движения мало шансов. В этих условиях режим, к сожалению, может удержаться на ограниченное время.

-В контексте возобновления или модификации Аврамовых соглашений: как сотрудничество Израиля с арабскими странами влияет на баланс сил в регионе и позиции США? Насколько подписанные Аврамовы соглашения могут повлиять на энергетическую безопасность Европы, учитывая Иран как потенциальный источник угрозы или партнёр?

- Авраамовы соглашения были подписаны в первый срок президентства Трампа, и это безусловно был позитивный шаг. Они создали некий «пояс безопасности» от Атлантического океана до Персидского залива. Это стратегически верное решение. Сегодня мы видим, что к процессу даже присоединился Казахстан.

То есть теоретически этот пояс безопасности может простираться от Марокко до Тянь-Шаньских хребтов в Центральной Азии. Но есть противодействие — со стороны Турции, со стороны Ирана. Позиция Саудовской Аравии остаётся неясной: у них есть разногласия по Йемену и Сомали с ОАЭ. Так что будущее Авраамовых соглашений будет позитивным только если к ним присоединятся новые страны, например Узбекистан и другие государства региона, или если Саудовская Аравия всё-таки решит войти в этот прозападный, проамериканский блок.

-То есть США могли бы использовать это как инструмент влияния?

- Абсолютно. Присоединение Саудовской Аравии к оборонным соглашениям можно было связывать с конкретными запросами: атомные реакторы, современное оружие. Америка здесь провела своеобразный «декаплинг». Разделила геополитику и технологии. К тому же демонстрация силы по иранской ядерной программе — будь то её временная нейтрализация или потенциальное окончательное разрушение — снижает стимулы Ирана вмешиваться в дела региона. Это укрепляет концепцию безопасности от Атлантики до границ Китая, и это очень важный позитивный момент.

- А как насчет отношений Израиля с Турцией?

- Здесь тоже есть нюанс. У Израиля с Турцией нет территориальных разногласий. Улучшение отношений, которые всегда были прагматичными и продуманными, может сыграть положительную роль в укреплении стабильности региона.

-Существует ли потенциал расширения Аврамовых соглашений на страны Южного Кавказа или Средней Азии, и как это скажется на роли Азербайджана и Турции?

- На сегодняшний день Турция против расширения соглашений. Но если позиция изменится, расширение возможно. Турция исторически поддерживала хорошие отношения с Израилем и еврейской общиной.

Внутренний режим Ирана тоже важен: если стражи исламской революции уйдут из власти, появится более антиклерикальный режим, отношения с Израилем улучшатся, что повлияет и на другие регионы.

-США демонстрируют растущую неопределённость в гарантиях безопасности для Европы. Как это влияет на НАТО и на стратегическое мышление европейских стран?

-Европа должна трезво взглянуть на реальный мир. К сожалению, долгое время она жила в иллюзиях, считая, что войны больше невозможны, что применение силы ушло в прошлое.

Американцы сегодня говорят Европе прямо: «Ребята, вы богатые, у вас много людей. В Евросоюзе живёт больше людей, чем в США. Ваш валовой продукт 20 лет назад был больше, чем у США, сейчас меньше. Так что вставайте с колен, займитесь собственной безопасностью, выстраивайте оборону».

В случае серьёзного конфликта США могут прийти на помощь, но только в критической ситуации, как это было в обеих мировых войнах. А могут и не прийти. Давление Трампа заставляет Европу думать о самостоятельной безопасности. Это может стимулировать появление нового сильного игрока, тесно связанного с США, или, наоборот, если Европа не справится, существующие угрозы — от России и южных соседей — усилятся.

- Насколько США способны сохранить баланс между Индо-Тихоокеанским приоритетом и обязательствами перед европейскими союзниками?

- Приоритет США остаётся за Латинской Америкой, Западным полушарием и Тихоокеанским регионом. Но баланс возможен только если Европа будет усиливать собственную оборону.

-В Иране продолжаются массовые протесты и внутреннее недовольство властью. Насколько эти события угрожают региональной безопасности и могут ли они перерасти в кризис, влияющий на глобальные энергетические рынки?

- Иран экспортирует около двух миллионов баррелей в день, в основном в Китай. Если завтра эти поставки исчезнут, часть их заменят Саудовская Аравия, другие страны ОПЕК и Россия. Поэтому глобального нарушения баланса это не вызовет. Сегодня нефть поднялась с 60 до 64 долларов за баррель. Даже рост до 70–80 долларов не приведёт к катастрофе.

Для США это ещё меньшая проблема: сланцевая добыча высокая, плюс возможен доступ к венесуэльской нефти. Производство в Венесуэле сегодня меньше миллиона баррелей в день, но будет расти — пусть не до трёх миллионов, а до двух–двух с половиной. Глобального коллапса рынка я не вижу, если только Иран не атакует нефтедобычу Персидского залива, включая Саудовскую Аравию.

- Сможет ли Иран это сделать?

- Сложно предсказать. Но если США решат нанести удар, он будет настолько мощным, что разрушить нефтедобычу Персидского залива Тегерану уже не получится.

-После последних заявлений Тегерана о возобновлении обогащения урана, как вы оцениваете риск срыва возобновления ядерной сделки и возможные последствия для США, Европы и региональных союзников?

- Для режима это самоубийство. Продолжение обогащения урана и попытки производить ракеты — полное игнорирование реальности. В июне, во время 12-дневной войны, Америка и Израиль за 12 дней нейтрализовали ПВО Ирана, бомбили объекты без ограничений и показали неспособность иранского руководства строить систему кризисного реагирования даже на внутренние проблемы вроде протестов или кризиса воды. Они продолжают делать то, что уже доказало свою бессмысленность, и ожидать иного результата. Это определение безумия.