Южный Кавказ всё чаще оказывается в конфигурации региона без арбитра, где исчезновение посреднической функции перестало быть временным отклонением и стало устойчивой характеристикой регионального порядка. Формальное завершение активных боевых действий не привело к институционализированному миру, а отсутствие механизма принуждения к исполнению договорённостей лишило регион привычных корректирующих ограничителей. В результате безопасность перестала опираться на гарантии и форматы и стала формироваться как динамический процесс, поддерживаемый через сдерживание, сигналы и повторяющиеся кризисы ограниченного масштаба.

Эмпирический опыт Южного Кавказа показывает, что прекращение боевых действий при отсутствии действенного механизма арбитража и принуждения, как правило, фиксирует временную паузу, но не формирует устойчивую стабильность. После прекращения активных боевых действий в Абхазии, Южной Осетии, в Карабахе в начале 1990-х годов конфликты были остановлены, но не урегулированы. Российское присутствие выполняло функцию заморозки, но не обеспечивало политического разрешения. В результате формальная стабильность оказалась временной: накопленная нестабильность привела к войне 2008 года, когда «замороженные» конфликты были разморожены силовым способом. Мир существовал, но баланс оказался иллюзорным.

Схожая логика прослеживается и в периоде Карабахского противостояния, завершившегося после 2020 года. Прекращение огня 1994 года без действенного международного арбитража создало длительную фазу управляемой, но уязвимой стабилизации. Локальные эскалации 2014 и особенно 2016 годов стали ранними индикаторами деградации баланса. Отсутствие механизма принуждения и гарантий исполнения договорённостей привело к системному срыву в 2020 году. Война стала не внезапным событием, а финалом повторяющегося цикла. После перехода карабахского конфликта в постконфликтную стадию он перестал быть центральным источником региональной нестабильности, уступив место рискам иного типа.

Эта закономерность не ограничивается Южным Кавказом. Приднестровский конфликт после 1992 года был стабилизирован без полноценного арбитража и превратился в долгосрочную «серую зону».

Пока сохранялся баланс интересов внешних акторов, кризис оставался замороженным. Однако с началом войны в Украине в 2022 году эта конструкция вновь проявила уязвимость. Замороженный конфликт не исчез, а стал потенциальным источником новой нестабильности в условиях отсутствия внешнего регулятора.

История Балкан даёт схожий урок. В 1990-е годы международное вмешательство остановило войны, но только жёсткий арбитраж НАТО и ЕС смог временно стабилизировать регион. Ослабление внешнего давления в последующие годы привело к возврату политической и этнической напряжённости, подтверждая, что прекращение боевых действий без устойчивого механизма принуждения не создаёт долгосрочной стабильности.

В такой среде прогнозирование отдельных событий становится аналитически бессмысленным. Речь идёт не о предсказании войны, а об идентификации типов кризисов, которые воспроизводятся в регионе без арбитра. Южный Кавказ производит не масштабные межгосударственные столкновения, а серию локальных инцидентов, политико-силовых сигналов и кризисов ограниченной интенсивности. Конфликтность смещается с межгосударственного уровня на внутриполитический: электоральные циклы, кризисы легитимности и институциональная слабость всё чаще становятся ключевыми источниками региональных рисков. Формальные соглашения, не подкреплённые механизмами исполнения, утрачивают стабилизирующую функцию, тогда как неформальные балансы и ситуативные договорённости приобретают решающее значение.

Историческая динамика региона подтверждает цикличность этой модели. После фаз формальной стабилизации неизменно следовала эрозия ограничителей и накопление нерешённых противоречий.

Локальная эскалация 2016 года стала сигналом накопленной нестабильности, а 2020 год — системным срывом после серии нерешённых кризисов. История региона развивается не по линии «война — мир», а по спирали: временная стабилизация, деградация механизмов управления, кризис и новая, столь же уязвимая фиксация.

Постконфликтная реальность не отменила эту логику, а изменила её форму. Базовой траекторией становится управляемая цикличность, при которой кризисы повторяются с разной интенсивностью, но каждый раз останавливаются до масштабной эскалации. Мир в таком режиме не является устойчивым состоянием и существует как пауза между корректирующими инцидентами. Эта траектория сохраняется до тех пор, пока ключевые акторы считают предсказуемость рациональным выбором и воспринимают нестабильность как издержку, а не как инструмент.

Более рискованной остаётся траектория накопленной нестабильности. Каждый новый кризис не устраняет структурные проблемы, а снижает уровень доверия и управляемости. В такой конфигурации даже ограниченный инцидент способен вызвать системный срыв не из-за своей интенсивности, а из-за накопленного эффекта. Отдельную угрозу представляет сценарий внешнего триггера, когда глобальный или региональный кризис, как война в Украине, накладывается на локальную напряжённость и разрушает существующие ограничения.

В условиях отсутствия внешнего арбитра всё большую роль в поддержании региональной устойчивости начинают играть те акторы, которые не только располагают необходимыми ресурсами, но и объективно заинтересованы в сохранении предсказуемости. Там, где стратегические цели уже достигнуты, эскалация перестаёт быть инструментом политики и трансформируется в издержку. В результате баланс всё чаще удерживается не за счёт посредничества, а через действия доминирующего участника региональной конфигурации, который после завершения активной фазы карабахского противостояния перешёл от логики достижения целей к логике управления достигнутым, рассматривая стабильность как элемент долгосрочного расчёта, а не временной тактики.

Важно подчеркнуть, что используемая здесь логика раннего предупреждения не предполагает линейной причинности. Отдельные сигналы, такие как рост риторической поляризации, протестной активности или частоты локальных инцидентов, не являются причинами кризиса сами по себе и не работают в изоляции.

Аналитическое значение имеет их динамика, совпадение и накопление во времени. Речь идёт о вероятностной оценке роста системной уязвимости, применимой ко всем региональным акторам без исключения.

Для международной аудитории принципиально важно, что отсутствие арбитра не означает вакуум безопасности. Оно означает смену логики управления рисками. Стратегии, основанные на ожидании восстановления прежних посреднических форматов, оказываются неэффективными, поскольку игнорируют воспроизводимость кризисов. Ключевая угроза региону заключается не в вероятности новой крупной войны, а в повторяемости ограниченных кризисов, которые со временем повышают издержки и подтачивают управляемость.

В текущей конфигурации мир на Южном Кавказе поддерживается не соглашениями и не миссиями, а рациональным управлением достигнутым. Срыв этой логики приведёт не к одномоментной катастрофе, а к возвращению более жёсткой и затратной цикличной нестабильности. Сохранение же существующего баланса означает продолжение хрупкого, но функционального порядка, в котором отсутствие арбитра компенсируется ответственным поведением ключевых региональных акторов.