Интервью STEM с Франком Умбахом, Международным консультантом и экспертом по глобальной энергетической безопасности, геополитике и политике безопасности, руководителем исследовательского отдела EUCERS/CASSIS Боннского университета и консультантом НАТО.

— Как вы оцениваете стратегическое значение участия Азербайджана в Давосском форуме в условиях глобальной неопределённости и перехода к многополярному миру?

— Азербайджан играет важную роль не только в Центральной Азии, но и в более широком евразийском регионе, а также является значимым поставщиком газа для Европы в рамках политики ЕС по диверсификации импорта энергоресурсов. С европейской и международной точки зрения подписание, пусть и пока не ратифицированное, двустороннего мирного соглашения между Азербайджаном и Арменией является позитивным сигналом на фоне стремительно меняющегося геополитического ландшафта.

— Наблюдаете ли вы реальный сдвиг центра глобальной политической и экономической гравитации с Запада в сторону Евразии? Если да, какую роль в этом процессе играет Азербайджан?

— Да, мы действительно видим определённый сдвиг и перераспределение глобальной и геоэкономической мощи от европейских стран и России в сторону Восточной Азии, прежде всего Китая. На фоне углубляющихся связей между Европой, Восточной и Юго-Восточной Азией Азербайджан и страны Центральной Азии способны сыграть всё более значимую роль в качестве моста и ключевого торгового маршрута между Европой и Восточной Азией.

Кроме того, новое соглашение о свободной торговле между ЕС и Индией, подписанное в январе 2026 года, не только придаст импульс двусторонней торговле, но и создаст дополнительные возможности для стран, расположенных вдоль традиционных и новых торговых путей, включая Азербайджан.

-Может ли пересмотр приоритетов ЕС в области энергетического перехода — на фоне переоценки роли зелёного водорода и растущих рисков зависимости от американского СПГ — привести к институциональному закреплению Азербайджана как долгосрочного трубопроводного энергетического партнёра ЕС, и какие политические и инфраструктурные условия должны для этого совпасть?

-Как я уже подчёркивал в своём выступлении на последней Азербайджано-НАТОвской конференции в Баку в ноябре 2025 года, Европейский союз всё больше заинтересован в дальнейшей диверсификации импорта газа. Это во многом связано с неоднозначными трансатлантическими отношениями, европейским недоверием к администрации Трампа, а также с растущей зависимостью ЕС от импорта СПГ из США, которая уже достигает 60–70%.

В этом контексте удвоение пропускной способности трубопровода TANAP–TAP до 20 млрд кубометров в год, как это предусмотрено меморандумом о взаимопонимании между ЕС и Азербайджаном 2022 года, может стать более реалистичным сценарием с учётом изменившихся геоэкономических условий и того факта, что целевые показатели ЕС по развитию зелёного водорода к 2030 году оказались крайне нереалистичными.

— Многие СМИ в Давосе заявили, что Баку и Ереван «закрыли главу войны». Насколько, на ваш взгляд, устойчив нынешний мирный процесс и какие факторы могут гарантировать его долгосрочную стабильность?

— Обеим сторонам ещё предстоит прояснить ряд важных деталей мирного соглашения. Однако мирное развитие событий, безусловно, принесёт пользу не только Азербайджану и Армении, но и всему евразийскому региону в целом, а также станет важнейшим предварительным условием для расширения торговых связей между Европейским союзом и Азербайджаном.

— Какой сигнал, по вашему мнению, посылает мировому сообществу совместное участие президентов Азербайджана и Армении в столь престижной международной площадке, как Давос, учитывая недавнюю историю конфронтации?

— На фоне масштабных международных потрясений — войны России против Украины, кризисов вокруг Венесуэлы, противостояния Ирана с Израилем и США, а также гражданских войн в Африке — совместное участие президентов Азербайджана и Армении стало редким и позитивным примером современной международной политики. Оно подчёркивает заметное улучшение двусторонних отношений и прогресс, достигнутый благодаря подписанному мирному соглашению.

— Что, по вашему мнению, глобальные лидеры и международные институты, представленные в Давосе, прежде всего хотели бы видеть от стран Евразии в ближайшие годы: экономическую устойчивость, региональную безопасность, инвестиционные возможности или нечто иное?

— В первую очередь — чёткие сигналы экономической и политической стабильности в условиях быстро меняющейся геоэкономической и геополитической среды. Именно стабильность является ключевым условием для привлечения инвестиций и развития межрегиональной торговли в океане глобальной нестабильности.

— Какие ключевые геоэкономические тренды, на ваш взгляд, будут определять развитие Южного Кавказа в ближайшие пять–десять лет?

— При условии сохранения экономической и политической стабильности регион сможет предложить множество новых международных инвестиционных возможностей и расширение торговых потоков по двум основным направлениям — Восток–Запад и Север–Юг. Однако одновременно региону необходимо существенно улучшать инвестиционные условия для формирования новых технологических цепочек поставок — в сфере зелёной энергетики, аккумуляторов, электрификации промышленности, искусственного интеллекта и других направлений. Все эти отрасли требуют постоянно растущего объёма критически важных сырьевых ресурсов, которыми располагает регион Центральной Азии.

– Как вы оцениваете стратегическое будущее НАТО в условиях меняющейся глобальной архитектуры безопасности? Остаётся ли Альянс незаменимым инструментом коллективной обороны или ему требуется глубокая трансформация?

- Для Европы НАТО остаётся незаменимым инструментом коллективной обороны. Однако Альянс нуждается в значительно большем вкладе со стороны европейских союзников, которые должны взять на себя основную ответственность за защиту Европы, действуя во многом самостоятельно.

– Какие факторы сегодня представляют наибольшую угрозу внутренней сплочённости НАТО: внешние вызовы или разногласия внутри Альянса?

- Более серьёзную угрозу представляют именно внутренние разногласия. Речь идёт, в частности, об особых двусторонних отношениях отдельных стран (таких как Венгрия и Словакия — аналогичная ситуация наблюдается и в ЕС) с Россией, которые выстраиваются в ущерб согласованной общей позиции по отношению к России, поддерживаемой подавляющим большинством стран НАТО.

Кроме того, если администрация Трампа будет проводить индивидуальный курс в отношении России (включая особую, хотя и нереалистичную сделку о якобы 12-триллионном торговом соглашении), это подрывает и ставит под угрозу общее оборонное планирование НАТО в отношении России.

Более того, политика Трампа в отношении Гренландии, включающая прямые военные угрозы союзнику, подрывает сам принцип статьи 5 НАТО о коллективной обороне, а также оборонные обязательства США перед союзниками по Альянсу.

– В какой степени внутренняя бюрократия НАТО и консенсусный принцип принятия решений ограничивают способность Альянса быстро реагировать на кризисы? Становится ли институциональная инерция одной из ключевых слабостей НАТО в условиях стремительно меняющейся геополитической среды?

- Консенсусный подход, безусловно, в определённой степени ограничивает политику Альянса. Однако модель «коалиции желающих» может служить альтернативой, хотя и она имеет свои пределы и ограничения.

– Как вы оцениваете стремление Европейского союза к созданию собственной системы безопасности и стратегической автономии? Является ли это дополнением к НАТО или потенциальной альтернативой? Существует ли риск фрагментации европейской безопасности между структурами НАТО и ЕС?

- Укрепление европейского столпа НАТО повышает оборонные возможности Альянса и соответствует интересам США, особенно с учётом того, что Трамп требует достижения целевого показателя оборонных расходов в 5%.

Стратегическая автономия, в свою очередь, необходима для ЕС, однако она может осложнить его экономические и торговые отношения с Соединёнными Штатами.
В конечном итоге США нуждаются в НАТО и в своих европейских союзниках для поддержки глобальной оборонной политики и для реализации стратегического «поворота в Азию».

На внутреннем уровне подавляющее большинство населения США и Конгресс по-прежнему поддерживают НАТО и тесные трансатлантические связи в сфере безопасности и обороны — в гораздо большей степени, чем администрация Трампа.
Даже для заключения двустороннего соглашения о прекращении огня и мира между Россией и Украиной администрация Трампа в конечном счёте нуждается в поддержке европейских союзников.

– Как вы оцениваете роль Турции в НАТО с учётом её всё более самостоятельной внешней политики и региональных амбиций? Насколько важна Турция для энергетической безопасности и безопасности южного фланга НАТО?

- Без сомнения, роль Турции в НАТО и в регионе за последние два десятилетия значительно возросла, включая вопросы региональной и европейской энергетической безопасности, а также безопасности южного фланга Альянса.
Однако Турции необходимо находить баланс между формированием собственной национальной внешней политики и коллективными подходами, такими как более тесные связи с НАТО и ЕС.

– Остаётся ли политика расширения НАТО эффективным инструментом укрепления безопасности или она уже достигла своих структурных пределов? Существуют ли альтернативные форматы партнёрства для стран, не входящих в НАТО, но играющих важную региональную роль? Планируется ли дальнейшее расширение Альянса?

- В настоящее время отсутствует готовность к расширению НАТО, особенно в Соединённых Штатах (например, в отношении Украины).
Однако ниже уровня полноценного членства другие страны (такие как Азербайджан) могут расширять и углублять свои отношения с НАТО — так, как это делали некоторые государства в последние десятилетия, включая страны Ближнего Востока и Персидского залива.

– Как вы оцениваете текущий уровень сотрудничества между Азербайджаном и НАТО в рамках программы «Партнёрство ради мира»? Насколько реалистичны сценарии углубления институционального взаимодействия НАТО с Азербайджаном без формального членства?

- На мой взгляд, отношения между Азербайджаном и НАТО были более тесными 10–12 лет назад. В прошлом ноябре НАТО и Азербайджан провели в Баку совместную конференцию по вопросам энергетической безопасности (в которой я сам принимал участие) — первую за достаточно длительный период, если я правильно помню.
Таким образом, у обеих сторон, безусловно, существует значительный потенциал для расширения и укрепления двусторонних связей при наличии достаточной политической воли.

Кроме того, окончательная ратификация мирного договора между Азербайджаном и Арменией открывает дополнительные позитивные перспективы для развития отношений между НАТО и Азербайджаном.

– Считаете ли вы вероятным прямое военное столкновение между НАТО и Россией в среднесрочной перспективе, или обе стороны по-прежнему заинтересованы в предотвращении прямой конфронтации? Почему, на ваш взгляд, НАТО действует сдержанно в отношении России, несмотря на жёсткую риторику и усиление военной активности на восточном фланге?

- НАТО не может полностью исключить такой сценарий.
С точки зрения Кремля Россия уже ведёт войну против Европы (до прихода Трампа — также против НАТО), поскольку внутри страны невозможно объяснить, почему «специальная операция» с участием «самых мощных вооружённых сил в мире» (как утверждает официальная пропаганда) оказалась неуспешной против значительно более слабой Украины с якобы «нацистским режимом».

Россия также ведёт гибридную войну против НАТО, интенсивность которой постоянно нарастает. Производство вооружений при этом объясняется не только войной в Украине.

С учётом непредсказуемой политики Трампа в сфере безопасности и его отношений с Россией европейские союзники по НАТО опасаются, что Путин может попытаться проверить статью 5, начав ограниченную агрессию против более слабой и небольшой страны НАТО — например, одного из государств Балтии или в Арктике (к примеру, путём оккупации Шпицбергена), особенно после завершения войны в Украине.

Поэтому европейские страны НАТО не решаются перейти к более жёсткой и устойчивой стратегии сдерживания, поскольку не хотят быть напрямую вовлечёнными в украинскую войну. Это часто приводит к своеобразному «самосдерживанию», а не к реальному сдерживанию конфронтационной политики России в отношении ЕС и европейских членов НАТО.

Россия, в свою очередь, воспринимает эту часто слабую и амбивалентную европейскую политику безопасности и обороны как политику умиротворения, свидетельство отсутствия реальной политической воли к более решительным действиям, и потому нередко не воспринимает Европу всерьёз.

Однако это — ещё одно ошибочное предположение, порождённое собственной пропагандой, когда страна становится жертвой собственной информационной картины мира. Аналогичная стратегическая ошибка была допущена в 2022 году, когда предполагалось, что военное вторжение в Украину продлится всего несколько дней, после чего оборона Украины рухнет, а власть будет заменена другим вассальным режимом в Киеве, подчинённым стратегическим интересам Кремля.

Европе необходимо осознать, что Россия является державой, не заинтересованной в сохранении статус-кво. Она уже в 2014 году сформулировала такие ключевые концепции, как «русский мир» и путинское понимание «исторической России», чтобы легитимировать аннексию Крыма — без какого-либо чёткого определения границ.

В прошлом году на Петербургском международном экономическом форуме сам Путин заявил, что территориальные амбиции России больше не ограничиваются защитой «этнических русских» в соседних странах, а определяются принципом: «туда, куда дойдёт сапог российского солдата».